Неточные совпадения
«К тому же все равно, они еще ничего
не знают, — думал он, — а меня уже привыкли
считать за чудака…» Костюм его был ужасен: все грязное, пробывшее всю
ночь под дождем, изорванное, истрепанное.
— Замечательно — как вы
не догадались обо мне тогда, во время студенческой драки? Ведь если б я был простой человек, разве мне дали бы сопровождать вас в полицию? Это — раз. Опять же и то: живет человек на глазах ваших два года, нигде
не служит, все будто бы места ищет, а — на что живет, на какие средства? И
ночей дома
не ночует. Простодушные люди вы с супругой. Даже боязно за вас, честное слово! Анфимьевна — та, наверное, вором
считает меня…
— Да, кузина, вы будете
считать потерянною всякую минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь… Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет, и крестик на груди
не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать дни, часы,
ночи…
Вечером я подсчитал броды. На протяжении 15 км мы сделали 32 брода,
не считая сплошного хода по ущелью.
Ночью небо опять затянуло тучами, а перед рассветом пошел мелкий и частый дождь. Утром мы встали раньше обычного, поели немного, напились чаю и тронулись в путь. Первые 6 км мы шли больше по воде, чем по суше.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней
ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром,
считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока
не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит по часам на молитве либо читает Божественное.
Не стану описывать всей этой остальной
ночи, хлопот, а потом и официальных визитов; вплоть до рассвета я буквально дрожал мелкою дрожью и
считал обязанностью
не ложиться, хотя, впрочем, ничего
не делал.
Но штабс-капитан всё-таки был доволен проходя мимо юнкера барона Песта, который был особенно горд и самонадеян со вчерашней
ночи, которую он в первый раз провел в блиндаже 5-го бастиона, и
считал себя, вследствие этого, героем, он нисколько
не огорчился подозрительно-высокомерным выражением, с которым юнкер вытянулся и снял перед ним фуражку.
Всевечный вопрос. Настанет минута, когда бессонною
ночью Александров начнет
считать до пятидесяти четырех и,
не досчитав, лениво остановится на сорока. «Зачем думать о пустяках?»
В русском лагере приняли иллюминацию за пылающие костры и,
считая это знаком отступления, боялись, чтобы Наполеон
не воспользоваться мраком
ночи и
не ушел с занятых им позиций. Русские рвались сразиться с ним и ждали только приказания. Еще 17 числа Наполеон просил у Александра Павловича личного свидания между обоими авангардами. Государь отправил за себя князя Долгорукова. Свидание окончилось ничем, но Долгоруков, возвратившись из французского лагеря, привез известие, будто там заметно уныние.
С одной стороны, голос рассудка говорил, что ему следует бежать из этого дома и более никогда
не встречаться с жертвой его гнусного преступления, какою
считал он Татьяну Борисовну, а с другой, голос страсти, более сильный, чем первый, нашептывал в его уши всю соблазнительную прелесть обладания молодой девушкой, рисовал картины ее девственной красоты, силу и очарование ее молодой страсти, и снова, как во вчерашнюю роковую
ночь, кровь бросалась ему в голову, стучала в висках, и он снова почти терял сознание.
Жозеф
не говорил сестре о деньгах, а она его о них
не спрашивала. К тому же, брат и сестра почти
не оставались наедине, потому что Глафира Васильевна
считала своею обязанностию ласкать «бедную Лару». Лариса провела
ночь в смежной с Глафирой комнате и долго говорила о своем житье, о муже, о тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
— Вот и вся история, — закончил Больт. — Что было на корабле потом, конечно,
не интересно, а с тех пор пошел слух, что Фрези Грант иногда видели то тут, то там,
ночью или на рассвете. Ее
считают заботящейся о потерпевших крушение, между прочим; и тот, кто ее увидит, говорят, будет думать о ней до конца жизни.
Ночь продолжала тихий бег над землей. Поплыли в высоком небе белые облака, совсем похожие на наши. Луна закатилась за деревья: становилось свежее, и как будто светлело. От земли чувствовалась сырость… Тут с Матвеем случилось небольшое происшествие, которого он
не забыл во всю свою последующую жизнь, и хотя он
не мог
считать себя виноватым, но все же оно камнем лежало на его совести.
А если другой пользуется такими же, как он, быть может, и большими правами, то он вправе
считать это изменой и жестоко отомстит за нее. Отомстит смертью. Надо было убедиться в этом. Он все равно
не спал
ночей под влиянием тревожных дум. Он стал проводить их у дома княжны Полторацкой, сторожа заветную калитку.
Не спалось ему в эту
ночь: звучали в памяти незнакомые слова, стучась в сердце, как озябшие птицы в стекло окна; чётко и ясно стояло перед ним доброе лицо женщины, а за стеною вздыхал ветер, тяжёлыми шматками падал снег с крыши и деревьев, словно
считая минуты, шлёпались капли воды, — оттепель была в ту
ночь.
Жуткие и темные предчувствия Ахиллы
не обманули его: хилый и разбитый событиями старик Туберозов был уже
не от мира сего. Он простудился,
считая ночью поклоны, которые клал по его приказанию дьякон, и заболел, заболел
не тяжко, но так основательно, что сразу стал на край домовины.
После двух
ночей, проведенных в доме мужа, Юлия Сергеевна уже
считала свое замужество ошибкой, несчастием, и если бы ей пришлось жить с мужем
не в Москве, а где-нибудь в другом городе, то, казалось ей, она
не перенесла бы этого ужаса.
Аксюша. Братец,
не сочтите меня за обманщицу, за бедную родственницу-попрошайку! Братец, мы жили с маменькой очень бедно; я была ребенком, но я ни разу
не поклонилась, ни разу
не протянула руки богатым родственникам; я работала. Теперь, братец, только вас одного я прошу, и то
ночью, благо
не видно стыда на щеках моих: братец, вы богаты, одиноки, дайте мне счастье, дайте мне жизнь. (Становится на колени.)
Когда он в эту
ночь вернулся в свою комнату и лег на узкую, жесткую постель, которой он гордился, и покрылся своим плащом, который он
считал (и так и говорил) столь же знаменитым, как шляпа Наполеона, он долго
не мог заснуть.
В Багрове происходило следующее: с пятнадцатого сентября Степан Михайлыч
считал дни и часы и ждал каждую минуту нарочного из Уфы, которому велено было скакать день и
ночь на переменных; это дело было тогда внове, и Степан Михайлыч его
не одобрял, как пустую трату денег и ненужную тревогу для обывателей; он предпочитал езду на своих; но важность и торжественность события заставила его отступить от обычного порядка.
Легко, охотно и просто он ухаживает за Иваном Ильичем, выносит судно, сидит целыми
ночами, держа на плечах ноги Ивана Ильича. «И Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом. Один Герасим
не лгал; по всему видно было, что он один понимал, в чем дело, и
не считал нужным скрывать это, и просто жалел исчахшего слабого барина. Он даже раз прямо сказал, когда Иван Ильич отсылал его...
Всклокоченный, грязный, с лицом, опухшим от пьянства и бессонных
ночей, с безумными глазами, огромный и ревущий хриплым голосом, он носился по городу из одного вертепа в другой,
не считая бросал деньги, плакал под пение заунывных песен, плясал и бил кого-нибудь, но нигде и ни в чем
не находил успокоения.
— Утром, когда я еще спал, пришли карабинеры и отвели меня к маршалу, [Маршал — здесь фельдфебель карабинеров.] куму Грассо. «Ты честный человек, Чиро, — сказал он, — ты ведь
не станешь отрицать, что в эту
ночь хотел убить Грассо». Я говорил, что это еще неправда, но у них свой взгляд на такие дела. Два месяца я сидел в тюрьме до суда, а потом меня приговорили на год и восемь. «Хорошо, — сказал я судьям, — но я
не считаю дело конченным!»
Я
считаю, однако,
не лишним поговорить о двух породах рыб, которые хотя
не берут на удочку во время обыкновенного дневного уженья, но попадают на крючки или обыкновенные удочки, если их ставить на
ночь.
— А баушку так и узнать нельзя стало, — жаловалась Нюша. — Все
считает что-то да бормочет про себя… Мне даже страшно иногда делается, особенно
ночью. Либо молится, либо
считает… И скупая какая стала — страсть! Прежде из последнего старух во флигеле кормила, а теперь
не знает, как их скачать с рук.
— Вы можете, конечно, догадаться о причинах, — сказал Поп, — если примете во внимание, что Ганувер всегда верен своему слову. Все было устроено ради Молли; он думает, что ее
не будет, однако
не считает себя вправе признать это, пока
не пробило двенадцать часов
ночи. Итак, вы догадываетесь, что приготовлен сюрприз?
Скрыть это и носить в этом отношении маску князь видел, что на этот, по крайней мере, день в нем недостанет сил, — а потому он
счел за лучшее остаться дома, просидел на прежнем своем месте весь вечер и большую часть
ночи, а когда на другой день случайно увидел в зеркале свое пожелтевшее и измученное лицо, то почти
не узнал себя.
Мать, с волосами, заплетенными в одну косу, с робкой улыбкой, в эту бурную
ночь казалась старше, некрасивее, меньше ростом. Наде вспомнилось, как еще недавно она
считала свою мать необыкновенной и с гордостью слушала слова, какие она говорила; а теперь никак
не могла вспомнить этих слов; все, что приходило на память, было так слабо, ненужно.
В эти тёмные обидные
ночи рабочий народ ходил по улицам с песнями, с детской радостью в глазах, — люди впервые ясно видели свою силу и сами изумлялись значению её, они поняли свою власть над жизнью и благодушно ликовали, рассматривая ослепшие дома, неподвижные, мёртвые машины, растерявшуюся полицию, закрытые пасти магазинов и трактиров, испуганные лица, покорные фигуры тех людей, которые,
не умея работать, научились много есть и потому
считали себя лучшими людьми в городе.
Он питался, кажется, только собственными ногтями, объедая их до крови, день и
ночь что-то чертил, вычислял и непрерывно кашлял глухо бухающими звуками. Проститутки боялись его,
считая безумным, но, из жалости, подкладывали к его двери хлеб, чай и сахар, он поднимал с пола свертки и уносил к себе, всхрапывая, как усталая лошадь. Если же они забывали или
не могли почему-либо принести ему свои дары, он, открывая дверь, хрипел в коридор...
Машенька. Он явился каким-то неотразимым. Всё за него. Все знакомые тетушки рекомендуют прямо его, приживалки во сне его видят каждую
ночь, станут на картах гадать — выходит он, гадальщицы указывают на него, странницы тоже; наконец Манефа, которую тетушка
считает чуть
не за святую, никогда
не видав его, описала наружность и предсказала минуту, когда мы его увидим. Какие же тут могут быть возражения? Судьба моя в руках тетушки, а она им совершенно очарована.
Пекторалис, очевидно, был глубоко уверен в своей правоте и
считал, что лучше его никто
не скажет, о чем надо сказать; а Сафронычу просто вокруг
не везло: его приказный хотел идти говорить за него на новом суде и все к этому готовился, да только так заготовился, что под этот самый день
ночью пьяный упал с моста в ров и едва
не умер смертию «царя поэтов».
Ераст. Хоть всю ночь-с… Я этого себе в труд
не считаю.
Говорил он эти слова сухо, холодно и резал ими несчастную старуху. Хоть бы одно слово надежды! К довершению ее несчастья, Топорков почти ничего
не прописывал больным, а занимался одними только постукиваниями, выслушиваниями и выговорами за то, что воздух
не чист, компресс поставлен
не на месте и
не вовремя. А все эти новомодные штуки
считала старуха ни к чему
не ведущими пустяками. День и
ночь не переставая слонялась она от одной кровати к другой, забыв всё на свете, давая обеты и молясь.
«Да, есть, какой-нибудь кучер или лакей. Известны случаи, когда у таких чистых девушек были любовники лакеи, и никто
не знал этого, и все
считали их чистыми; а они
ночью бегали на свидание, босыми ногами, по страшно холодному полу. Потом выходили замуж и обманывали. Это бывает, — он читал. У Реймеров есть лакей, черный и красивый малый…»
— Гм… Вы нас, фармацевтов,
не считаете за людей и беспокоите даже в четыре часа
ночи, а каждая собаке, каждый кошке имеет покой… Вы ничего
не желаете понимать, и, по-вашему, мы
не люди и в нас нервы должен быть, как веровка.
В ту же
ночь, разбудив слугу, я приказал ему уложить вещи, и мы уехали. Я
не окажу, где нахожусь я сейчас; но всю вчерашнюю и нынешнюю
ночь над головою моей шумели деревья и дождь стучал в окна. Здесь окна маленькие, и мне легче за ними. Ей я написал довольно обширное письмо, содержание которого
считаю излишним приводить. Больше с нею мы
не увидимся никогда.
Чеглов. Я!.. Повторяю тебе, я! И
считаю это долгом своим, потому что ты тиран: ты женился на ней, зная, что она
не любит тебя, и когда она в первое время бегала от тебя, ты силою вступил в права мужа; наконец, ты иезуит: показывая при людях к ней ласковость и доброту, ты мучил ее ревностью — целые
ночи грыз ее за какой-нибудь взгляд на другого мужчину, за вздох, который у нее, может быть, вырвался от нелюбви к тебе — я все знаю.
Или, часто ходя с двумя-тремя мирными татарами по
ночам в горы засаживаться на дороги, чтоб подкарауливать и убивать немирных проезжих татар, хотя сердце
не раз говорило ему, что ничего тут удалого нет, он
считал себя обязанным заставлять страдать людей, в которых он будто разочарован за что-то и которых он будто бы презирал и ненавидел.
Гость большой с князем играли. Только вот я себе с машинкой круг бильярда похаживаю,
считаю: девять и сорок восемь, двенадцать и сорок восемь. Известно, наша дело маркёрское: у тебя еще во рту куска
не было, и
не спал-то ты две
ночи, а все знай покрикивай да шары вынимай.
Считаю себе, смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел, да и сел на диванчик. Хорошо.